| Полное затмение |
[ May 23, 2009 17:12 ] |
Мне 23. Я иду домой. В одной руке пакет с какими-то рубашечками, в нём же упаковка яиц и какие-то ещё продукты, подмышкой зажата большая книга, в другой руке телефон, по которому я говорю с Омамиком и шоколадка и я непостижимимым образом её тем же ртом ем. Выйдя из-под земли говорю, что я так никуда не дойду и рухну в кустарник вместе с рубашечками и что перезвоню как только. Кладу трубку в карман и в эту же секунду неожиданно с размаху кладу на асфальт пакет с яйцами. В панике выхватываю яйца из пакета жестом фокусника, одним глазом замечая что рубашечкам пришёл пиздец и другим засовывая книгу обратно подмышку, и с коробочкой наперевес в вытянутой руке несусь к подъезду. Из меня во все стороны торчат предметы и плещется слизь, заливая всё вообще. Кое-как намусоливаю код и взлетаю на этаж, окропив попутно яйцами лестницу. Почему-то не решаясь освободить руки, носом приоткрываю коробку и выясняю, что это в центре стоят очень мужественные, бойцовские яйца — треснули, но держатся молодцом, а по бокам всё усеяно трупами и они отчаянно яйцоточат. Соображаю, что ключ в кармане плаща. Выуживаю его практически локтём и теперь плащ в яйцах не только снаружи, но и изнутри. Обнаруживаю, что с той стороны двери тоже есть ключ и он находится в замке. Пятнадцать минут наяриваю в звонок, щедро поливая его и подъезд яичным соком — никто не открывает! Сатанея лезу в карман, в жиже нашариваю булькающий телефон и яростно звоню, покрывая яйцами и скорлупками ухо — никто не берет трубку! И только когда до меня доходит, что всё говно из рук можно опустить на пол, медленно открывается дверь. Гоголь-моголь страшно матерясь входит в квартиру.
Мне 22. Мы с Анюткой лежим на подушках в «Шоколаде». Через окна видно Амур, там дождь. Сейчас принесут кофе. Диджей ставит Karunesh.
Мне 16. Мы на площадке между этажами, где мусоропровод, она сидит почти облокотившись на крышку люка. Она безумно красива. Я не знаю, почему мы дружим, скорее это не дружба, понимающая солидарность двух скучающих детей очень обеспеченных родителей. Она сидит на корточках в длинном фиолетовом шёлковом халате на голое тело, вечерний мейк, на ногах мохнатые тапочки, а туфли на шпильках почему-то в руках. Я стою рядом с двумя сигаретами и смотрю на лестницу, в голове ни единой мысли и ни единого ощущения. Подкуриваю одну и на секунду отрываю взгляд от лестничного пролёта, свободной рукой затягивая на её руке резинку жгута. Поворачиваюсь обратно и снова безразлично смотрю на лестницу. Мерзко скрежещет заслонка люка, лёгкое постукивание падающей пластмасски съедается высотой. Подкуриваю вторую сигарету и даю ей. Пять минут молча курим, потом протягиваю руку, помогая подняться. «Оденусь и поедем, ладно? Блядь, сейчас мама пиздеть будет что я голая», — она запахивает халат и поднимается по лестнице. «Ага», — зеваю я — «Я мультики посмотрю пока. Только резче, все столики проебем».
Мне 21. Саше 21. Я в грязной, пустынной квартире. Перегорели все лампы, тьма, тусклый свет из-за грязных стёкол с улицы, через неплотно закрытые жалюзи. Холод склепа, кажется, даже батареи работают вспять, высасывают последние намёки тепла, источают промозглое, стылое. Я встаю из ванны с водой никакой температуры, подбираю с пола мокрую серую простыню и обернув вокруг бедер иду в комнату. Простыня волочится длинным осклизлым шлейфом, оставляя протоки воды и цепляя комки пыли и пустую сигаретную пачку и клочки бумаги и осколки лампы, я прохожу мимо тёмной кухни с чем-то заплесневелым на плите, я слышу этот запах. В комнате разметана постель, ничком лежит мёртвая одежда, разбросана, грязные тарелки на кресле и на полу, вода на полу, пыль, пыль клочьями и остатки чего-то, бывшего едой справа, слепо мерцает чёрным монитор, шипят щели, с улицы глухо, как из-под одеяла, доносятся чьи-то крики, холодно. Я опускаюсь на колени, на ледяной линолеум, подбираю простыню, гашу окурок в лужу и застыв смотрю в черноту. Я еле различимо дрожу. Я мерцаю.
Мне 16. Я стою в школьном туалете под какой-то дешевой дрянью. По-моему, тарен. Да, тарен. Страшно хочется ссать, но бачок внизу, а толчок там, наверху. Душераздирающе хочется ссать.
Мне 23 и я деловито завариваю пакетик чая в кастрюле с варящейся картошкой. Почти заварив широко открываю глаза и с матами выкидываю пакетик в помойку. В книгах по бихевиористике это называют описательной ошибкой. «Причина ошибки — недостаточно точное мысленное описание намерения. Описательные ошибки обычно заключаются в неправильном выборе объекта действия». Это у меня постоянно так. Надо будет вспомнить в следующий раз, когда я опять попытаюсь вымыть с мылом кусок масла или начну симпатизировать какому-нибудь мудиле.
Мне 17. Сет уже кончается, я на последнем вдохе в танце как ебаная индуска Зита спускаюсь по ступеням в центре сцены, за мной Анька, Лера и Кристинка по бокам сцены, исхитряясь одной половиной себя танцевать, а другой выхватывать у стаффа бутылки с водой и пить. «Ещё пять минут вывезем? Кислый уже доигрывает вроде» «Хуйня, Байкин, ха-ха, сейчас ещё в «Фараон» пойдём уиии фейс-ту-фейс давай!». Две или три тысячи толпа, нет, три всё-таки наверно, блядь, сил нет уже никаких. Уходим со сцены, вниз по боковой лестнице, прорываемся в автобус, менты отгоняют гопников, те кричат: «Иди сюда ты, пидор с фиолетовыми волосами, сюда сука слышь!». «Нормально всё?» — «Заебись, уфф. Дай воды. И как мы? Через этих?» — «Да вроде отвезут. Кто-то. Наверно. Саш, отвезут же?» — «Ща-ща, дай отдышусь».
Мне 10. Бабушка вбежала сразу на крик. Я сижу на кровати зажмурясь и кричу, кричу одно слово «Свечку! Свечку!». Она спрашивает меня зажечь ли свет, хоть он и так горит. Нет, свечку, свечку! Она убегает на кухню и возвращается с зажженной свечой. Только тогда я решаюсь открыть полные страха и слёз глаза. Мне 10. Я ещё не знаю, что впереди тысячи и тысячи ночей, годы, в которых каждую ночь ровно через 20 минут после засыпания я буду просыпаться от чудовищных, неописуемых кошмаров, из немого и безымянного ужаса, раздирающего всё тело так, что кажется ещё секунда там и сознание просто сотрётся от увиденного. Я ещё не знаю, что буду помнить многие из них, что буду видеть их наяву.
Мне 23. Я сижу и пью чай из дебильной зелёной кружки. «Ряд мифов называет Немезиду матерью Елены от Зевса, либо также Диоскуров. Ею пытался овладеть Зевс, и она, спасаясь, превратилась в рыбу (или в лебедя). Афродита по просьбе Зевса стала орлом и преследовала Зевса, превратившегося в лебедя (либо орлом стал Гермес, а укрыла лебедя Леда). Зевс, однако, тоже превратился в лебедя (или в орла) и настиг Немезиду (либо Немезида укрыла лебедя, пожалев его, на коленях, и заснула). Зевс овладел ею, она стала гусыней и снесла яйцо, а лебедя и орла Зевс сделал созвездиями», — радостно сообщает мне Википедия и отхлёбывает чаю. «Ааа! Какой пиздец!» — «Ну что ты орёшь?», и закусила баранкой. «В гуся?» — «В гуся. В гусыню точнее. Я же сказала. Не беси меня. И снесла яйцо, а…» — «Они ебанулись. Они все там ебанулись. Боже мой».
Мне 6. Я вытягиваю из стопки пластинку. «Наутилус Помпилиус». Я знаю как их ставить в проигрыватель, ставлю, слушаю. Папа советует взять синюю пластинку. Тут две в одном раскладывающемся синем конверте. На одной стороне фотография человека в костюме покрытом белыми лампочками, на другой человек и много птиц. Не ставлю, долго смотрю. Красиво.
Мне 13 и я вхожу в школу в кардигане, обтягивающих брючках и ботильонах. На голове пепельный парик, широкополая шляпа и тёмные очки. На лице мейк, но видно только губы: очки в пол-ебала. Я устраиваю эксперимент: узнает ли меня кто-нибудь. С полчаса я пялюсь на расписание, хожу по коридорам первого этажа и никто не узнает. А потом я замечаю девчонку, помогавшую мне вчера подбирать макияж и парик, она что-то бубнит одноклассникам и многозначительно таращится в мою сторону. «Александр, нам пиздец» — проносится у меня в голове и вот уже сам я проношусь по холлу и с громким цокотом выбегаю на крыльцо и дальше прочь, прочь. Только тут я замечаю две вещи. Первая: это была плохая идея насчёт ботильонов 37-го размера на 42-ой размер ноги. Очень плохая. И вторая: блядь, грязюка, целое болото грязюки, блядь!
Мне 21. В комнате только мы, на полу разбросаны пледы и подушки. Дым от благовоний сдувает тёплый ветер с балкона, там шелестят деревья. Стояли, курили, ржали как дикие на нём только что. Садится по-турецки на коврик перед монитором, запускает игру. Я сажусь сзади, просовываю руки под его, крепко стискиваю грудь и кладу голову ему на спину. Начинаю тихонько похохатывать и урчать в майку, оставляя слюнявые следы губ. «Ты чего ржёшь?» — «Не знаю хыххы» — «Ну говори давай сучонок». Начинает ржать сам. «Не знаю, просто мне хорошо. Очень. Пиздец как. Устраивает такой ответ?» — «И всё?» — «Ну, и мне кажется, что я люблю тебя. Не, не кажется. Люблю, да». Довольно ухмыляется, гладит мою руку у себя на пузе, на мониторе что-то уебало кого-то огромным мечом прямо в пятак. Откладывает мышь, молча перетаскивает меня из-за спины и укладывает на колени, одной рукой обнимает, другой продолжает кого-то пиздить в игре. «Вот. Лежи тут, будешь смотреть как я монстров ебошу» — «Эээ, договорились, гыгы» — «Молчи. Всё будет хорошо. Понял меня? Всё будет хорошо». Улыбается во всю морду. С улицы доносятся чьё-то бибиканье, и тёплый ветер.
Мне 14. Я в школьном коридоре, директриса по-моему всё знает. «Выверни карманы». Достаю и протягиваю ей баночку из-под фотоплёнки. «Что это? Быстро говори». Ничего это. Хуйня. Просто насвай. «Мне известно, что ты это детям раздаёшь». Не раздаю, а продаю, пизда. У меня на лбу «дура» написано, что ли – раздавать? «Не знаю что это, но выкинь сейчас же и если ещё раз услышу — вылетишь к чёртовой матери, понял меня?» Нет, не всё знает. А то в ментовке уже сидел бы. Понял, понял. Всё равно надоело. «У тебя география, второй этаж» — «Знаю».
Мне 18. Ребята-спортсмены, завсегдатаи клуба, отталкивают от меня кого-то, начавшего залупаться на меня, что-то ему говорят и тот уходит в другой конец зала. Я ржу, показываю им жестами, что всё нормально и продолжаю танцевать с зеркалом, слева от «Харлея».
«От того, кто восстал из мёртых, не стоит ожидать, что он будет придерживаться той же системы ценностей, что и живые», — говорит мне интервью Сигурни Уивер. «Знаю», — отвечаю я, — «знаю». «Но видишь ли какая штука: я ещё никуда не восставал, от меня вообще ничего не стоит ожидать. Я ничего не знаю наперёд. Знаю только, что если наступит мой рассвет — придёт их закат. Наступит ли он — я не знаю».
Мне 5. В садике сегодня будет огого как весело. Мы решили пожениться: я и две мои подруги. Одна светленькая, другая практически цыганка, Катя и Инна. Не то чтобы нам особенно нужно было узаконивать отношения, но у них крайне симпатичный мне голубой стеклянный гномик и его необходимо заполучить любой ценой. Даже женившись. А у меня иммунитет от тихого часа и вообще со мной можно всё, что без меня нельзя, меня же любят и тискают все воспитательницы. Вот и чудно. Все в профите. Сашечке пять. И потом — все нас поздравляют, дарят всякое, мы так любим когда на нас смотрят, мы очень-очень молодцы и все нас любят и нам завидуют. Катя, катя, инна, саша, саша, гномик, цветы и горка. Цветы их отрываешь лепестки и свистишь через них губами и потом Алла Владимировна будет поливать из шланга и все смотрят на нас и все любят нас. Кисель, тили-тесто. Хрестоматия.
We feel that world trying to tell us something когда единственный жизненно необходимый файл из множества папок и файлов исчезает, потом находится и не открывается ничем, скачивается заново вместе со всеми папками и файлами и опять не открывается, пересылается отдельно друзьями – а там пустые письма. We feel that world trying to tell us something когда теряем ключ от важного дома в тот самый день, когда хозяин дома окончательно закрывает своё сердце от нас. We feel that world trying to tell us something when suddenly видим в приоткрытую дверцу шкафа известного борца за здоровое питание, кровного врага микроволновок и проповедника коралловой воды наполовину выжранную упаковку майонеза. We feel that world trying to tell us something когда слышим то о гомосексуально ебущих друг друга пингвинах, то о, например, слоне, который пиздит хоботом всех слонов-девочек и этим же хоботом нежно домогается слонов-мальчиков, а крокодилы, обыкновенно терпимые к крокодилам в приницпе, будучи кучно согнанными засухой в небольшую лужу действуют друг другу на нервы и на безрыбье психуют и делают себе рыбу из подручных крокодилов. |
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
